Вы спросили: куда делось тепло свечи?

Вы, Алевтина, из Москвы. Сидите, поди, на кухне — на окне алоэ засох. И строчите мне отзыв. А я вечером листаю старые снимки. Вот я в 2015 — торчу в цеху, в руках банка с фитилём. Лыблюсь как дурак. Ещё верю: нагреешь воск — тепло останется навек. И тут — дзынь.

Подумал: «Ну, очередное „спасибо“». А вы — про свечу. Про жёлтый язычок, что дрожит. Про воск — течёт по стенке, как сопли. И про меня: «Исчезает. Как я».

У меня в груди ёкнуло. Будто фитиль подпалили с другой стороны.

Та речь на видосе — «Сберечь тепло живой свечи» — я сморозил с бодуна. Три писаки в синих куртках вперлись в цех без стука. Камера на плече. Я стою в заляпанном фартуке и мелю чушь. А вы поверили. Вы услышали то, чего я сам не слышал. И вот это подлость: своим враньём попадёшь прямо в сердце.

Дальше я прочитал про вашу кровь. Вскипела, когда вы ехали мимо гаражей. Стены в жёлтых потёках. Воняет жареной сосиской. И синий мотоцикл — блестит, колесо шире вашего бедра. Вы чуть не грохнулись с велика. Ноги крутят сами, а взгляд влип в железо. Лица мужика не разглядели — так, тень, джинсы, рука на баке. Вам нужен не паспорт, а жар — чтоб в груди захолонуло от скорости.

Вы спросили: куда делось тепло свечи?

А вот куда.

В тот синий блеск. В ваши жилы, когда вы шли домой пешком, а велик вели рядом. В мою дохлую статью, где я накарябал: «Она исчезает. Как я». И вдруг этот текст — не дохлый. Вы его отогрели своим «мне отозвалось».

Вы там про баночки с витамином Д, про йод в каплях, про шприцы и пузырьки. А я скажу так: поставил цех на двадцать столов, купил формы — сердечки, звёзды, шары. А потом пришла зараза. Я запер дверь, на ней замок с кулак. И побрёл в лавку за дешёвой водкой. Никакая янтарная кислота не заменит того, как вы чуть не летите с велика в лесопарке — вцепились взглядом в чужое железо.

Про пластмассовые яйца на деревьях — это я всерьёз. Увидите зелёное дерево, а на ветке два жёлтых яйца. Кто-то повесил. Зачем? А просто. Хмыкните. Потому что жизнь — не только «воск течёт и я гасну». Это ещё и «какой-то клоун натянул яйца на берёзу».

Алевтина, спасибо вам. Ваше письмо — спичка. Я задул свою свечу три года назад, когда выволок последний станок на свалку. Стоял в пустом цеху — пахло мёдом и гарью. И плюнул на пол. А вы чиркнули — и снова зажглась.

Тепло никуда не делось. Лежало на дне. Как старая зажигалка в ящике с инструментами. Ждало, пока женщина из Москвы, у которой на кухне сохнет алоэ и в холодильнике банки с йодом, напишет незнакомому алкашу в заляпанном фартуке: «Мне отозвалось».

Вы читали «451 градус по Фаренгейту»? А «Убить пересмешника»? Нет? Да ладно, ребят. Ну кто-то точно читал. Эти великие книги и десятки других перевела Нора Галь — один из лучших советских редакторов. Ещё она написала «Слово живое и мёртвое».

Вот и я сейчас — как тот редактор. Только без гонорара. И без книг. С одним фитилём.

И вот оно — тепло — сидит у меня в груди. Жжёт. Как глоток кипятка. И мне плевать, что сгорю. Потому что такие разговоры — не бумага. Не слова. Это когда один видит другого сквозь стекло. И говорит: «Я тоже плачу воском. Давайте гореть вместе».

P.S. Про мужские яйца и женские попы — правда. Вон вчера в маршрутке: парень в кепке пялился на зад девушке в красных лосинах. А девушка пялилась в трубку. Тоже мне, нашёл миг. Слава богам, что хоть кто-то ещё смотрит на живое, а не в стекляшку. А то скучно гореть.