РЕПОСТ--ПОСЛЕДНИЙ ЧАЙНИК!!

«Последний чайник»
"Ты слышал, как кричит тишина? Не тогда, когда все ушли, а когда никто никогда и не придёт."

– Поставим чайник? – хрипло спросил он, словно кому-то за спиной, глядя на запылённую плиту.

Ответа, конечно, не последовало. Только поскрипывали трубы, словно хмыкнули в ответ: "Кому ты нужен, старый дурак?"

Ему было восемьдесят один. Дом когда-то казался тесным – дети, внуки, шум, запах борща, случайно разбитая чашка… А теперь – хоть гармонь играй. Только кто будет слушать?

Он называл себя Николаем Григорьевичем даже перед зеркалом. Так проще. Так будто бы тебя кто-то ещё уважает. А в паспорте – Николай Г. Прошкин. Но кто сейчас заглядывает в паспорт одинокого старика?

Знаешь, у моей бабушки был сосед. Старичок с добрыми глазами и кривыми руками – всё время что-то чинил. Каждый день в шесть утра выходил подметать лестницу, хотя никто не просил. «А то как же – грязь ведь!», — говорил он. Умер он в июле. Только через три недели кто-то заметил, что дверь не открывается. Никто не вспомнил его имени. Только грязь на лестнице снова появилась. Вот так, знаешь, и замечают, что человека больше нет…

Когда-то у Николая Григорьевича была семья. Настоящая. Жена, которая пахла ванилью и укропом. Дочка – красивая, упрямая, как он в молодости. И сын – хулиган, но с добрым сердцем.

Сейчас у него был… чайник. Старый, как его память. Ещё со времён, когда телевизоры были пузатыми, а любовь — без мессенджеров.

Он заварил себе липовый чай. Без сахара. Сахар не для него теперь — диабет. А липа осталась от жены. Она верила, что липа лечит душу.

– А душу, Лариска, кто полечит мне, а? – сказал он вслух.

И ком в горле встал, как кость от селёдки.

– Где они все? – спросил он однажды пустоту. – Где вы, твари такие?

Громко, зло, почти срывая голос. Он ждал, что тишина вздрогнет. Но она лишь плотнее легла на плечи.

Учёные выяснили, что одиночество влияет на мозг хуже алкоголя. Люди, которые не разговаривают хотя бы с одним человеком в день, стареют в два раза быстрее. Представляешь? А теперь подумай, сколько стариков каждый вечер молчат по 24 часа подряд.

– Пап, ну не начинай, – говорил ему сын по телефону. – У меня работа, ты же понимаешь.

– Я тебя не обвиняю… – почти шёпотом. – Я просто спросил, как ты там.

Сын замолчал. А потом:

– Давай я переведу тебе деньги. Купи себе чего-нибудь вкусного.

Ага, вкусного. И с кем я, сука, это вкусное буду есть?

Когда умерла Лариса, он плакал впервые за тридцать лет. До этого он был из тех мужчин, которые "не должны". А потом понял: не должен – не значит не может.

– Мы вместе были почти шестьдесят лет… – шептал он на кладбище. – А ты меня вот так… взяла и ушла. А я? А я теперь зачем?

Однажды я видел, как в поликлинике старик достал старый, стёртый до дыр носовой платок и завернул в него булочку из столовой. «Это я бабушке несу, она плохо ест», — сказал он с улыбкой. Я спросил, где бабушка. Он посмотрел в окно и сказал: «А там, на втором кладбище… но я всё равно ношу». Я тогда ничего не ответил. И до сих пор не могу забыть его взгляд.

А в доме пахло… ничем. Ни супом, ни духами, ни даже проклятым нафталином. Только временем.

Иногда он включал телевизор, чтобы «пошумело». И сидел, не глядя, смотрел в окно. У соседей — гости. Детский смех. Пахнет шашлыком.

– Ну, хоть бы говно подбросили мне под дверь, а то я уже забыл, каково это — раздражаться, – сказал он однажды с усмешкой.

– А может, мне правда в дом престарелых податься? – спросил сам у себя. – Там хоть смерть коллективная, с аплодисментами.

И тут же сам себе ответил:

– Не дождутся. Пока сам ноги носят – дома буду. Я ведь не… мусор.

Но внутри он знал: чувствовал себя именно так. Как забытый, гниющий мешок на чердаке жизни.

А ты знаешь, кто последний звонил Николаю Григорьевичу за последние три месяца?

Чайник всё ещё кипит
Утро было серым. Даже не серым — каким-то пепельным. Таким, от которого хочется свернуться калачиком и исчезнуть. Николай Григорьевич сидел у окна в халате, глядя, как медленно сползает капля по стеклу.

– Сегодня воскресенье, – сказал он, словно напоминал себе, что день недели имеет значение.

В старости время теряет вкус. Вчера, сегодня, завтра — всё похоже на расплывшийся акварельный пейзаж.

Он встал, подошёл к полке, достал фотографию. Лариса. Молодая. В голубом платье. Та самая, с которой он когда-то танцевал в клубе, чуть не задев потолок локтём.

– А я ведь тебя так и не догнал, Ларис… Ты ушла быстро. А я остался догнивать. Зачем?

Он ждал чего-то. Звонка. Чуда. Слова. Шороха. СМС. Голоса. Хоть крика соседей за стенкой. Но квартира, как всегда, была глуха. Даже холодильник замолк — сдался, видимо, в этом марафоне одиночества.

Он подошёл к телефону. Настольному. Тому самому, с круглым диском. На нём пыль. Но он всегда был подключён. На всякий случай.

И вдруг…

Тррррррр.

Николай вздрогнул.

Трррррррр.

Он не верил. Он думал, что глюк. Или смерть стучится.

Трррррррррр.

Он схватил трубку. Руки дрожали. Как в юности, когда он просил Ларису на первое свидание.

– Алло?.. – голос, сорвавшийся в пропасть молчания.

– Папа? – женский голос. Усталый. Тихий. – Это я.

У него пересохло во рту. Он не сразу понял, кто «я».

– Таня?

– Да… – пауза. – Прости, что не звонила. Просто…

– Просто было некогда? – он не выдержал.

Пауза. Глубокая, как колодец.

– Просто… я не знала, как. Я думала, ты меня ненавидишь.

Он молчал. Что говорить? Что прощать? Всё давно проели годы.

– Папа, я скоро приеду.

– Когда — "скоро"? Через пять лет?

– Нет. Сегодня. Я в поезде.

Он вцепился в трубку.

– Сегодня?

– Да. И я… я не одна. У меня сын. Твой внук.

Сердце его ёкнуло. Он схватился за край стола, чтобы не упасть.

– Я тебе потом всё расскажу. Просто… Пожалуйста, не умирай до вечера.

Он рассмеялся. Сквозь слёзы.

– Постараюсь. У меня чайник как раз греется.

Он повесил трубку и долго стоял, глядя в стену. Мир шевельнулся. Пошёл трещиной. Но не разрушился — наоборот, ожил.

Он заварил свежий чай. Расстелил скатерть. Нашёл конфеты — с Нового года остались. Протёр пыль. Даже рубашку выгладил. Она пахла нафталином и надеждой.

И в четыре часа дверь распахнулась.

Она стояла на пороге. Старая, уставшая, но родная. И рядом — мальчик. Серьёзный. Похожий на него в детстве.

– Деда, – сказал он и протянул руку.

И Николай Григорьевич понял: нет, он не мусор. Он человек.

Он дед.

Он жив.

Через месяц в доме снова пахло борщом. И липой. И детским шампунем.

Старый чайник всё ещё свистел. Но теперь — не в пустоту.

Ты ещё думаешь, что старость — это про морщины? Нет. Старость — это когда некому сказать: «Я дома».

Но если однажды дверь всё-таки откроется — ты снова живой.

Пусть даже на один день.