Пост 194 от 07.08.2025

Жизнь бьёт по-своему
1308 подписчиков
Подписаться

Пока я разливал вино за «здоровье семьи» — моя жена была за гаражом с Валерой
20 июля
4620
6 мин

Я не люблю день рождения. Но в этом году почему-то захотел.

Пятьдесят — ну вроде как рубеж. Полвека. Дожил.

Хотел шашлычок, терраску, музыку из колонки, детей за столом. Хотел, чтоб жена улыбалась — не натянуто, а по-настоящему. Как раньше.

Хотел хоть раз почувствовать, что жизнь не мимо проходит.


Кто-то скажет — мелочи, но для меня — нет.


Я к этому дню готовился, как к последнему бою. Дрова с осени сложил, мясо сам замариновал — с луком, как люблю. Даже новый мангал купил. Ну а чё, живём один раз.

И Валеру пригласил, соседа. Хоть и чувствовал, что тянет от него чем-то не тем. Но ладно, пусть. Гость же.


Утром всё пошло не так.

Оля проснулась молча. Не "с днём рождения", не "доброе утро", не "целую". Просто встала и пошла мыть пол. Как будто сегодня вообще будний день какой-то.


— Ты как? — спрашиваю. — Может, кофе?


— Потом, — буркнула. — Дел куча.


Ага.

В день, когда я родился, у неё "дел куча".


К обеду народ начал подтягиваться. Дети приехали — сын с невесткой, дочка с парнем. Нормальные, взрослые уже. Приехали, конечно — уважили отца. Подарили часы. Хорошие, такие... тяжёлые с гравировкой, термокружку и кофеварку. Улыбались. Обнимали.

Оля — как всегда хозяйка: салатики, нарезочки, компотик. Всё бы ничего, но вот только глаза у неё будто пустые. И к Валере — как-то по-другому.

Не по-женски, нет. По... приторно-дружески. Слишком.


Но я гнал от себя.

Ну не в день же рождения себе мозги парить, да? Не в этот день.


Вино лилось. Смех, анекдоты. Я стоял у мангала — дым в лицо, мясо шкварчит.

Повернулся, глянул — Оля с Валерой куда-то ушли.

— По огороду пройтись, — сказала тёща. — Там что-то шланг текёт.


Ну ладно. Пусть течёт.


Я поднял бокал, посмотрел на всех — и сказал:

— За семью. Мою. За то, что вы есть. Спасибо.


И в этот момент я ещё не знал, что они за гаражом. Что штаны её уже на коленях, что она стонет. Что Валера шепчет ей: "Быстрее, пока он там с мясом возится".


Я не знал.


Пока не пошёл сам.

Просто чтобы выкинуть кости от мяса в бак.

Просто случайно.

Просто вот так.


И услышал. Голоса.


Я застыл.

Сначала не поверил. Потом подошёл ближе. Через куст смородины. Через запах укропа.

И всё.

Вот она. Моя жена. Мать моих детей. Сколько лет вместе. И она... на корточках перед Валерой.


Не было ни драки. Ни мата. Ни истерики.

Просто пустота. Как будто у меня внутри всё выжгло. Как изнутри паяльником прошлись.


Я развернулся. Вернулся к столу.

Сел.

Посмотрел на тортик, на свечи.

На надпись "Папа, с юбилеем".

И выдавил:

— Ребят. Я тут вспомнил, что я один. И всегда был.

А вы — не обижайтесь. Но вечер окончен.


Оля прибежала через пару минут. Волосы поправляет, глаза бегают.

— А что случилось?


Я посмотрел на неё. Как на чужую.

— Случилось? То, что ты сама и сделала. Уходи. И его с собой забери.


— Это не то, что ты...


— Не продолжай. Иди. Пока я молчу.


На следующее утро она сидела на кухне, как будто ничего не случилось.


Халат, как всегда, зелёный, застиранный, волосы в пучок, кружка с её дурацким ромашковым чаем.

Как будто не вчера она у соседа за гаражом.

Как будто я не видел. Не слышал. Не прожил это всё в один вдох. В один удар.


— Тебе кофе сделать? — спросила.

Голос — будто у неё похмелье. Или совесть. Хотя нет. Совесть — не про неё.


— Я уже сделал, — сказал я. — И заявление тоже.


— Какое заявление?


Я повернулся к ней, облокотился о стол.

— На развод. Бумага счастья. А с тобой — всё, Оль.

Я больше не муж. Не клоун. Не обиженный мальчик. Всё. Занавес.


Она бледнела. Медленно. Как снег тает на чёрной крыше.

— Ты серьёзно?.. Слушай… это… это же была ошибка… это случайно…


— Валера — случайность?


— Да я... я не знаю, как это вышло… Мы выпили… Он приобнял… Я… Я не хотела!


— Да ты так не хотела, что коленки были в земле. До сих пор пятна на ногах. Не хотела, ага.


Потом была истерика.

Сопли, всхлипы.

«Ты же меня любил…»

«Мы столько лет…»

«Это же просто... глупость, похоть…»

«Прости меня, я больше не буду…»


А я молчал.

Просто смотрел на неё.

И знаешь, что самое страшное?


Я не чувствовал ничего.

Ни злости.

Ни любви.

Ни желания ударить, ни желания простить.

Просто — пустота.

Как будто я смотрел на давно сгоревший дом, в котором уже и крыши нет, и стен, и смысла.


В тот же вечер я вынес её вещи. Спокойно, молча.

Сложил аккуратно. Даже свитер её любимый не помял — тот, в котором она на фото с детьми.

Поставил сумки в коридор. Открыл дверь.

— Забирай. И вали.


— А дети?


— Взрослые уже. Им не надо смотреть, как мать на четвереньках на даче ползает за спиной отца. Пусть знают правду. Или хочешь — сам расскажу.


Она ушла. В слезах. Сумки волоком. Пакет порвался на ступеньках — из него выпал фен и какой-то флакончик.

Я не поднял. Просто закрыл дверь.


Сын приехал чуть позже.


— Ну чё, батя, я слышал... — сказал он и замолчал.


Я кивнул.

— Слышал — значит.


Он опустил глаза.

— Ничего, бать, ты не один.

Я обнял его и сел на диван.

Дочка потом позвонила.

— Пап, ты в порядке? — спросила.

Я сказал:

— Нет. Но скоро буду.


Суд был долгий.

Дом, машина, дача — всё делили.


А теперь я живу один.

Кофе варю себе.

В комнате — тишина. На подоконнике — кактус. Я его поливаю раз в неделю и думаю: вот бы я себя так раньше поливал — вниманием, заботой, любовью.


Оля ещё пишет.

— Дай шанс.

— Валера — ничтожество, он мне не нужен.

— Я просыпаюсь в пустоте, мне страшно, мне плохо, мне больно...


А я просто смотрю на экран.

И удаляю.

Первую неделю после её ухода я тупо молчал.

Не с кем — не о чём. Ни телевизор не включал, ни чай не пил.

Ходил по дому, как привидение. И не потому, что скучал по ней.

А потому что было странно — спокойно.

Понимаешь? Спо-кой-но.

Никто не хлопает дверьми.

Не ноет: "Ты опять носки не туда положил".

Не вздыхает громко, демонстративно.

Не жалуется, что я "не такой".


Я впервые в жизни ел пельмени в 2 ночи и никто не говорил:

— Тебе не жирно?

Нет. Не жирно. Мне нормально. Мне — можно.


На второй день я снял обручальное кольцо.

Оно уже давно мне давило. Только я этого не замечал.


Позвонил старому другу, Илье. Он давно звал в баню.

— Жена не пустит, — говорил я раньше.

А теперь кто меня не пустит? Пылесос?


Сидим, паримся, пьем пиво. Он говорит:

— Ты помолодел, слышь. Щёки появились.

Я смеюсь:

— Это не щёки. Это свобода.


А Оля писала.


Сначала — "Ты не так всё понял".

Потом — "Ты меня прости, я схожу с ума".

Потом — фотку прислала, где глаза опухшие, слёзы по щекам.

Типа "смотри, я страдаю".


А я смотрю и думаю:

Ты это лицо делала, когда ползала за гаражом?

Или тогда тебе было нормально?


Удалил.


В один вечер мне стало вдруг как-то хорошо.

Знаешь, просто сидел, в окно смотрел. Листья падали. Тишина.

И я такой:

"А ведь я живой."

Не муж. Не спонсор. Не посудомойка, не жилетка.

Просто мужик.

Усталый, но настоящий.


И мне захотелось жить. По-новому.


Через пару месяцев встретил Валеру у магазина.


Сдулся он. Бледный, глаза опухшие.

— Привет, — буркнул.

Я молча прошёл мимо.


А потом мне ещё рассказывали. Стоит он у Оли на крыльце, орёт:

— Да ты меня использовала, дура!

А она орёт в ответ:

— Да ты сам мне лапшу вешал! Я ради тебя семью потеряла, а ты — ничтожество!

Думаю: Как же вовремя я всё это сжёг.


Сейчас я живу, как хочу.

Не для кого-то. Не чтобы заслужить.

А потому что я тоже человек. И тоже имею право на счастье.


Недавно ко мне пришла дочка.

Принесла пирог, села рядом.

— Пап… ты стал другим. Ты стал… как будто собой.


Я кивнул.


— А мама?


— А мама… всё пытается вернуться туда, где её уже нет.


Вот так и бывает.

Ты делаешь шашлыки, мечтаешь, чтоб в доме было тепло.

А потом выходишь — и понимаешь: тепло было только от углей.

А внутри — сквозняк.


Но это не конец.

Это — начало.


Потому что я больше не разливаю вино за «здоровье семьи».

Теперь я пью — за себя.