Абсолютный слух

Дело было так. Проснулся утром от внутреннего будильника. Чувствую: что-то сегодня утром не так. Нет привычного звука в ушах. Точнее, он есть, но что-то его приглушает. Рядом просыпалась жена. Она ворочалась и что-то мне говорила. А что говорила — совсем не понятно. Я вскочил. Оббежал кровать. Схватил ее за щеки и, с надеждой прочесть непонятные звуки по губам, громко спросил: «Что ты сказала?» Сон у нее как рукой отшибло. Она как заорет: «Больной, что ли?!» Даже по губам читать не пришлось.

Я и вправду не ощущал себя здоровым. Опустил ее щеки обратно на кровать, чтобы не тревожить, и поскакал в ванную. В уборной с полки достал несколько ватных палочек и попытался ими извлечь то, что мешало мне воспринимать звуки. Но это только усугубило положение. И если до палочек я хоть что-то мог услышать, то после вмешательства слух потерялся совсем.

Говорить со мной было уже бесполезно — только жестикулировать. Жена владела всего одним видом жестикуляции: могла покрутить пальцем у виска и показать средний. Эти два жеста были мне знакомы с детства. Первый означал, что я ку-ку. До второго лучше не доводить. И чтобы не довести, нужно было всем своим видом показать, что со мною всё в порядке. А единственный способ демонстрации порядочности — не разговаривать с ней до полного выздоровления. Просто соглашаться, чтобы она ни сказала.

Когда я вышел из ванны, она уже суетилась на кухне. Я молча подошел к ней, поцеловал в щечку и сел за стол в ожидании завтрака. Она обернулась и что-то произнесла вслух. В ответ я кивнул. Она еще что-то сказала. Я снова кивнул. Через несколько минут мне показалось, что сегодня она стала слишком разговорчива и мои кивания могли вызвать восприятие навязчивости или подозрения. Тогда я решил разнообразить процесс ответов, дополнив жестикуляцию отрицательным вращением головой влево и вправо. На что она стала еще больше говорить. И, по всей вероятности, уже даже не говорить, а добавлять к речи жестикуляцию, показывая мне через каждое слово «ку-ку».

Чтобы не довести ее до второго жеста, я исключил из ответов отрицание, в надежде, что это вернет ее к снижению упоминания первого жеста. Но вместо этого она показала мне новый жест, который я совершенно не знал. Так она еще никогда не выражалась. А я даже в глубоком юношестве такого не видел. Ее выражение лица с каждым ее словом метаморфизировало в разные стороны: от бешенства до божеского вида. Подходить сейчас к ней было опасно — могла укусить. К глухоте пришлось бы лечить что-нибудь еще. Поэтому я немедленно перестал подавать признаки одобрения или отрицания и замер, наблюдая за ее грациозными движениями, пытаясь считать новую информацию.

Ели молча. Во всяком случае, я. Может, она и говорила в момент, когда я отвлекался на ложку, — я не видел. Провожать меня не пошла. В тишине вышел из дому и направился не на работу, а за слухом в поликлинику.

Врач уже работал, в отличие от меня. Он что-то мне сказал, чего я не услышал, и после, вежливо указав пальцем на стул, усадил меня. Я сидел молча, пока в моих ушах искали причину. Затем подошла его помощница с огромным шприцем, но без иглы. Поставила тазик с теплой водой мне на плечо, воткнула шприц в ухо — и в моей голове что-то забулькало. Это были довольно-таки странные ощущения. Но на третьем подходе из уха что-то выскочило, и я услышал все прелести цивилизации, включая муху, которая билась о стекло в километре от меня. Довольно-таки непривычно слышать то, чего раньше не слышал. Со вторым ухом проделали то же самое, восстановив баланс между ушными раковинами. Теперь я стал гуру по слуху.

На радостях прибежал домой. Подбегаю к жене, схватил ее за щеки и кричу: «Я тебя слушаю!» И она через вытянутые от сдавливания губы начала всё по новой.