Вовка допивал остывший чай и наблюдал за её лицом

Олеся всё ещё сидела на подоконнике, когда в телефон пришёл тот самый пост. Вовка допивал остывший чай и наблюдал за её лицом.

— Ты чего? — спросил он, заметив, как брови Олеси сначала взлетели вверх, а потом сошлись к переносице.

— Лариса из Ростова пишет, — медленно сказала Олеся. — Про сынов Божьих и сынов дьявола. Про котлеты и ежиков.

— Звучит как название нового кулинарного шоу, — усмехнулся Вовка, но, увидев, что Олеся не смеётся, подошёл ближе.

Она протянула ему телефон. Вовка прочитал молча, хмыкнул пару раз, а в конце присвистнул.

— Жёстко. Но знаешь… — он задумался, — она ведь тоже про то, о чём мы говорили. Только другими словами.

— То есть? — Олеся нахмурилась.

— Ну смотри. Мы с тобой полчаса назад спорили про кавер Шнура. И пришли к тому, что нельзя чужим голосом прожить то, что человек выстрадал. А Лариса говорит: нельзя чужими руками совершать то, что Бог запретил. И те, кто благословляет на это — они же те самые «кавер-исполнители». Техника есть, а духа нет.

Олеся сползла с подоконника и села на пол, прислонившись спиной к батарее.

— Она пишет «уберите котлеты и ежиков», — тихо сказала Олеся. — А я люблю этих ежиков. Я люблю, когда папа ставил пластинку и мама в это время жарила котлеты. Для меня это не быт, который мешает Богу. Для меня это и есть та самая связь, которую Лариса, кажется, хочет разорвать.

— А я понял, — сказал Вовка и тоже сполз на пол, оказавшись напротив. — Лариса думает, что любовь к Богу — это выбор между Ним и всем остальным. А Высоцкий… он же пел, что настоящая любовь — она не выбирает. Она вмещает в себя и котлеты, и ежиков, и отца, и супруга, и «Конов привередливых». Помнишь: «Я люблю, и значит — я живу»?

Олеся улыбнулась.

— А если я скажу Ларисе, что слушаю Высоцкого и думаю при этом о папе, она скажет, что я люблю отца больше, чем Бога?

— Скажет, — кивнул Вовка. — И тут мы возвращаемся к нашему спору о каверах. Потому что настоящий Высоцкий — он как раз про то, что Бог в этих самых связях. В интонации отца, в запахе котлет, в разговоре на кухне. А подделка — она требует, чтобы ты всё это убрал, иначе ты недостаточно святой.

Олеся помолчала, глядя в окно, где уже зажглись первые фонари.

— Знаешь, я сейчас подумала. У Ларисы ведь тоже есть свой «камертон». Только она его не слушает, а читает как инструкцию. И ей страшно. Страшно, что кто-то любит что-то кроме Бога. А я вот когда слушаю «Охоту на волков» — мне не страшно. Мне ясно. Что нельзя идти по чужим правилам, даже если все вокруг говорят, что это правильно.

Вовка протянул руку и включил музыку снова. На этот раз гитарный перебор был едва слышен, но в комнате вдруг стало теплее.

— А давай, — сказал он, — мы сегодня будем сынами Божьими, которые не забыли про котлеты?

— Это как? — рассмеялась Олеся.

— А вот так. Сходим на кухню, сделаем эти самые котлеты. Поставим пластинку. И скажем спасибо за то, что у нас есть папы, которые научили нас слышать правду. Даже если кто-то считает, что это лишнее.

Олеся встала, потянула его за рукав свитера.

— Пошли. Только я буду котлеты лепить, а ты за «ежиков» отвечаешь.

— Каких ежиков?

— Ну, картошку сделаешь. С маслом. И укропом. Это будут наши «ежики», от которых Лариса бы пришла в ужас.

Они вышли на кухню, и в коридоре на секунду задержались. Из комнаты всё ещё доносился голос Высоцкого — тот самый, который не поёт, а проживает.

— Вовка, — сказала Олеся уже с порога кухни. — А Лариса ведь тоже права в одном.

— В чём?

— В том, что нельзя служить двум господам. Только она думает, что эти господа — Бог и быт. А на самом деле — правда и ложь. И мы сегодня выбрали правду.

— Потому что слушали правильный камертон, — кивнул Вовка.

Олеся достала мясо, посмотрела на него и улыбнулась.

— Поставь «Скалолазку». Ту, где про то, что надо цепляться, когда сил уже нет.

— Это мы сейчас, когда котлеты жарить начнём? — засмеялся Вовка.

— Это на всякий случай. Чтобы помнить: настоящая вера — она не в том, чтобы убрать котлеты. А в том, чтобы даже с котлетами не потерять то, ради чего всё это.

На кухне зашипело масло, заиграла гитара, и впервые за этот вечер Олесе показалось, что всё в мире сошлось. И Высоцкий, и папа, и котлеты, и даже Лариса из Ростова — все они говорили о разном, но почему-то оказались в одной песне.

Которую не перепеть чужим голосом.