Котлеты уже шипели на сковороде, когда в телефоне Олеси снова пришло уведомление

Котлеты уже шипели на сковороде, когда в телефоне Олеси снова пришло уведомление. Она мельком глянула на экран, отряхнула руки от фарша и замерла.

— Вовка, иди сюда. Там Олеся из Москвы ответила Ларисе.

Вовка оторвался от чистки картошки, которую они торжественно назвали «ежиками», и вытер руки о полотенце.

— Олеся — Олесе? — уточнил он. — Это будет эпично.

Он встал рядом и заглянул в телефон через плечо. Олеся — та, что на подоконнике, — читала вслух медленно, иногда останавливаясь, чтобы вздохнуть.

— «Про донорство. Вот я — донор…»

Вовка слушал, не перебивая. Когда Олеся дочитала до слов «не суди, да не судим будешь», он тихонько присвистнул.

— Она её котлетами-то и накрыла, — сказал он. — Лариса про «не убий», а Олеся про «не суди». И ещё про кровь, которую отдаёт не глядя.

Олеся — московская, — та, что сейчас была у них в телефоне, говорила просто и без пафоса. Она не спорила, она рассказывала. Про свою кровь, которая подходит почти всем. Про детей, которые тоже доноры. Про то, что её кровь может уйти куда угодно — и к мирному человеку в аварию, и к тому самому маньяку, и «ТУДА».

— Она не хочет знать, — тихо сказала Олеся на подоконнике. — Понимаешь? Она специально не хочет знать, потому что если начнёт делить людей на тех, кто достоин её крови, и тех, кто не достоин — она перестанет быть донором. Она станет судьёй.

— А судьёй быть тяжело, — кивнул Вовка. — Это ж надо каждого проверить, аттестат чистоты запросить, биографию изучить. Пока проверишь — человек умрёт. А она просто берёт и сдаёт. Как Высоцкий поёт — не думая, не деля.

Олеся отложила телефон и вернулась к плите. Перевернула котлеты, они аппетитно зашипели.

— Знаешь, я её поняла, — сказала она, не оборачиваясь. — Лариса вчера написала, что мир поделён на сынов Божьих и сынов дьявола. А Олеся из Москвы говорит: я не делю. Я не знаю, кому достанется моя кровь. Может, святому, может, грешнику. Но если я начну делить — я нарушу заповедь раньше, чем тот, кто идёт воевать.

— Потому что «не суди» — это тоже заповедь, — подхватил Вовка. — И она такая же важная, как «не убий». А Лариса про неё забыла. Или решила, что судить — это не грех, если судишь тех, кто воюет.

Олеся сняла сковороду с огня и повернулась к нему.

— Ты знаешь, что мне в этом комментарии больше всего отозвалось? Она написала: «Если в Ваш дом придёт убийца и Ваш сын, Вы сами убьёте его, чтобы защитить своих близких?». И я представила. Представила, что кто-то входит сюда, сейчас, в нашу кухню. И я… я бы защищала. Я бы не стала рассуждать про «не убий» в тот момент.

— И это не делает тебя сыном дьявола, — сказал Вовка. — Это делает тебя человеком, который любит своих близких.

— А Лариса говорила, что нельзя любить никого больше Бога, — вспомнила Олеся. — И что тех, кто любит отца или супруга больше — те не достойны.

— Слушай, — Вовка сел на табурет и посмотрел на неё серьёзно, — я в этом моменте с Олесей из Москвы. Потому что если я не буду любить своего отца, если я не буду готов защищать его или её, — он кивнул на Олесю, — то какая разница, во что я верю? Моя вера будет просто словами. Как тот самый кавер Шнура — техника есть, а духа нет.

Олеся достала тарелки и начала раскладывать котлеты.

— А она ещё про священников спросила, — вспомнила она. — «Спросите у священника, как быть тем, кто хочет защищать Родину». И ведь правда. Войны были всегда. И всегда были священники, которые благословляли воинов. Не потому что они служат сатане, а потому что защита ближнего — это тоже про любовь. И Лариса этого не видит, потому что для неё всё чёрно-белое.

— Как в том споре про каверы, — улыбнулся Вовка. — Для неё есть только правильное исполнение и неправильное. А жизнь — она сложнее. Она в полутонах. В той самой крови, которая не спрашивает, кому спасать жизнь.

Они сели за стол. Картошка, которую Вовка сварил и присыпал укропом, парила в миске. Котлеты румянились на тарелке.

— Давай, — сказал Вовка, поднимая кружку с чаем, — за Олесю из Москвы.

— За доноров, — поправила его Олеся.

— За тех, кто отдаёт, не спрашивая, достоин ли другой, — уточнил Вовка.

— За тех, кто помнит, что «не суди» важнее, чем «разделяй», — добавила Олеся.

Чокнулись. На кухне пахло котлетами и укропом, и где-то в комнате всё ещё тихо звучал Высоцкий — тот самый, который пел про скалолазку и про то, что надо цепляться, даже когда сил уже нет.

— Вовка, — сказала Олеся, жуя котлету. — А я ведь тоже донор. Только не крови.

— А чего?

— Не знаю. Слов, наверное. Или вот этого всего, — она обвела рукой кухню. — Мы же сегодня с тобой говорили про важное. И про Ларису, и про Олесю, и про кровь. Это ведь тоже донорство. Когда ты отдаёшь что-то, что у тебя есть, и не спрашиваешь, кому оно пойдёт.

Вовка подумал и кивнул.

— Тогда я сегодня стал донором картошки. И укропа.

— А я — котлет, — засмеялась Олеся.

— И правды, — добавил Вовка серьёзно. — Мы сегодня отдали друг другу правду. Не ту, которая делит на «своих» и «чужих», а ту, которая соединяет. Как кровь Олеси из Москвы. Она не знает, кому достаётся, но она знает, что делает добро.

За окном окончательно стемнело, фонари зажглись, и кухня стала похожа на маленький островок тепла. Олеся доела котлету и посмотрела на телефон.

— Может, написать ей? Олесе из Москвы? Сказать спасибо?

— Напиши, — кивнул Вовка. — Скажи, что здесь, в другой Олесе, она нашла понимание.

Олеся взяла телефон и быстро набрала: «Спасибо вам. Вы правы: не нам судить. Спасибо за кровь. И за слова. И за то, что напомнили про „не суди“. У нас тут котлеты, ежики и Высоцкий. И всё это — про любовь. Искренне, ваша тёзка из кухни».

Отправила. Поставила телефон на стол.

— Вовка, а знаешь, что самое смешное?

— Что?

— Лариса из Ростова, наверное, прочитает этот комментарий Олеси и скажет, что она тоже служит сатане. Потому что отдаёт кровь врагам.

— А Олеся из Москвы не слушает. Она просто сдаёт кровь. Потому что для неё нет врагов. Есть люди, которым нужна помощь.

Олеся вздохнула и улыбнулась.

— Вот бы все так умели. Отдавать, не деля.

— Может, научатся, — сказал Вовка. — Если будут слушать правильный камертон.

Из комнаты всё ещё доносился Высоцкий — тот самый, который пел про охоту на волков. Про то, как важно оставаться собой, когда все вокруг играют по чужим правилам.

Олеся и Вовка сидели на кухне, ели котлеты и знали: сегодня они выбрали правильную сторону. Не ту, где делят на сынов Божьих и сынов дьявола. А ту, где делятся кровью, котлетами и правдой.

И это, кажется, и есть то самое, ради чего всё.