Котлеты уже были съедены, картошка почти доедена, и Олеся как раз тянулась за второй чашкой чая

Котлеты уже были съедены, картошка почти доедена, и Олеся как раз тянулась за второй чашкой чая, когда телефон снова пиликнул.

— Лариса, — сказала она, глянув на экран. — Теперь с комментарием.

Вовка, который уже начал мыть посуду, вытер руки и уселся обратно.

— Читай, — вздохнул он. — Интересно, что теперь с нами будет.

Олеся начала читать вслух. Сначала про озеро огненное. Тут она поморщилась, но продолжила. Потом про боль без перерыва на сон и кондиционер — тут Вовка не выдержал и тихо фыркнул. Олеся шикнула на него и дочитала до конца.

В комнате повисла тишина. Только гитара Высоцкого всё ещё звучала где-то на фоне, теперь уже какая-то совсем старая, блатная, про «всё не так, ребята».

— Ну, — сказал Вовка первым, — теперь я точно знаю, что такое «озеро огненное». Оно без кондиционера. Это важно.

— Вовка, — Олеся попыталась быть серьёзной, но губы уже предательски дрожали.

— Я серьезно, — он сделал честное лицо. — Я всё лето без кондиционера просидел, у нас в офисе сломался. Это был ад. А если это ещё и вечность…

Олеся не выдержала и засмеялась. Вовка за ней.

— Ты чего? — сказала она сквозь смех. — Там же люди в огне горят!

— А я что? Я сочувствую! — он развёл руками. — Но если человек мне говорит, что я должен спокойно смотреть, как убивают моего ребёнка, потому что смерть земная — это ничто… Прости, я как-то не могу. У меня инстинкты. Я, может, и в геенну полечу, но сначала я этого убийцу…

— Вовка! — Олеся закрыла ему рот рукой. — Не надо вслух. Лариса и так считает, что мы все тут нечестивые.

— А мы и есть нечестивые, — легко согласился Вовка. — Мы котлеты едим, Высоцкого слушаем, про донорство спорим. Какая уж тут святость.

Олеся откинулась на спинку стула и посмотрела в потолок.

— Ты понял, что она сказала про донорство? «Она воякам всё равно не поможет избежать геены огненной».

— Понял, — кивнул Вовка. — То есть кровь Олеси из Москвы, которая могла бы спасти чью-то жизнь здесь и сейчас — это неважно. Важно только то, что будет после.

— А ещё она сказала: «не нужно бояться смерти тела, своего или детей, или родни». Понимаешь? Не нужно бояться, если твоего ребёнка убьют. Главное — самому не нарушить заповедь.

Вовка посмотрел на неё внимательно.

— Олесь, а ты как думаешь, у Ларисы есть дети?

— Не знаю. А что?

— А то, что если есть — я не представляю, как можно сказать «не бойся за их тело». Я своего отца, если честно, даже представить не могу в такой позиции. Чтобы он стоял и смотрел, как меня убивают, и думал: «Главное, чтобы я сам не нарушил заповедь».

— Она же??цитату из Библии, — сказала Олеся. — Про тех, кто убивает тело, но не душу.

— Цитату она?????, — Вовка почесал затылок. — Но, мне кажется, тут вопрос в том, кто эту цитату и как применяет. Высоцкий, кстати, тоже про это пел.

— Про что?

— Ну про то, что можно формально всё правильно делать, а по сути — потерять себя. Помнишь: «Я из породы людей, которые, если не стреляют, то хотя бы не целятся»? Это же не про трусость. Это про выбор. Но если на тебя идут с ножом на твоего ребёнка — ты будешь целитьcя. Или нет?

Олеся молчала, глядя в окно. Фонари уже горели в полную силу, и их свет падал на подоконник ровными квадратами.

— Знаешь, — сказала она наконец, — я вот о чём думаю. Лариса так боится этого озера огненного. Так боится нарушить заповедь. Что готова разрешить убить своего ребёнка, лишь бы самой туда не попасть.

— Получается так.

— Но это же… это же тоже грех, наверное. Не защитить. Смотреть и не вмешаться. Разве это не нарушение?

— Ага, — Вовка поднял палец. — Только заповеди «не будь равнодушным» в списке нет. Поэтому Лариса считает, что чиста.

— А Олеся из Москвы, — тихо сказала Олеся, — она просто сдаёт кровь. Не думая. Не деля. И ей, кажется, гораздо спокойнее. Потому что она не решает, кто достоин жить, а кто нет.

Вовка встал, подошёл к окну, приоткрыл форточку. В комнату ворвался свежий вечерний воздух.

— Олесь, а давай мы сегодня не будем решать, кто прав. Лариса права по-своему. У неё есть чёткая инструкция: не убий — и точка. Даже если мир рухнет, даже если дети. Это её выбор. Ей так спокойнее.

— А нам?

— А мы, — Вовка обернулся, — мы, наверное, из тех, кто будет защищать. И потом пойдём разбираться с Богом. По-честному. Без кондиционера, если придётся.

Олеся улыбнулась.

— Ты думаешь, Бог нас пустит? Нечестивых, котлетных, высоцких?

— А ты помнишь, что Он сказал? «Я хочу милости, а не жертвы». Лариса приносит жертву — она готова отдать своих близких ради соблюдения правил. А Олеся из Москвы просто делает милость. Кровь отдаёт. Не судит. Не делит.

— И мы с тобой?

— А мы с тобой котлетами делимся, — он подошёл и забрал у неё пустую тарелку. — Это, может, и не милость, но тоже что-то человеческое.

Олеся взяла телефон, перечитала комментарий Ларисы ещё раз. Озеро огненное, крики, слезы отчаяния. Вечность без кондиционера. И где-то там — Олеся из Москвы, которая просто сдаёт кровь, не зная, кому.

— Вовка, — сказала она, — а я всё-таки не понимаю одного.

— Чего?

— Если Бог — это любовь, как везде написано… то зачем Ему, чтобы мы смотрели, как убивают наших детей? Какой в этом любви?

— Может, — сказал Вовка, ставя посуду в мойку, — может, Лариса просто очень боится. И этот страх заслоняет от неё всё остальное. Даже любовь.

— И что с этим делать?

— А ничего. Она выбрала свой путь. А мы свой.

— Какой — свой?

Вовка повернулся к ней, опершись спиной о кухонный гарнитур.

— А мы будем помнить, что есть заповеди. И «не убий» — это важно. И «не суди» — это важно. И ещё «возлюби ближнего». А ближний — это тот, кто сейчас перед тобой. Даже если он вояка. Даже если он маньяк на операционном столе. Даже если он Лариса из Ростова.

— Ларису любить сложно, — призналась Олеся.

— Ну так заповедь и не про лёгкое, — улыбнулся Вовка. — Она про то, чтобы не делить. Как Олеся из Москвы. Кровь не делит, кому течь.

Олеся встала, подошла к Высоцкому и сделала звук чуть громче. Там как раз начиналось: «Если друг оказался вдруг…»

— Вот, — сказала она. — Тоже про выбор. И про то, что иногда друг — это не тот, кто не предал, а тот, кто не побоялся.

— И про то, что нельзя чужим голосом прожить то, что тебе не принадлежит, — добавил Вовка.

— И про то, что страх — плохой советчик, — кивнула Олеся. — Даже если этот страх — перед огненным озером.

Они постояли ещё немного у окна, глядя на вечернюю Москву, которая была где-то там, за их собственной кухней.

— Вовка, — сказала Олеся. — А ты не боишься?

— Чего?

— Ну… геенны. Озера. Вечности без кондиционера.

Вовка подумал.

— Знаешь, я больше боюсь, что проживу жизнь, как тот самый кавер. Всё правильно, технично, по заповедям. А внутри — пусто. Потому что боялся больше, чем любил. Вот это — вечность. А кондиционер — дело наживное.

Олеся рассмеялась и толкнула его плечом.

— Ты невозможный.

— Зато нечестивый, — напомнил он.

— Зато настоящий, — поправила она.

Из колонки всё ещё звучал Высоцкий. И казалось, что в его хриплом голосе есть что-то, что никакое озеро огненное не сможет сжечь. Потому что оно — про правду. А правда, как кровь, не делит.

И это, наверное, и есть то самое, ради чего стоит не бояться. Даже вечностью.