Блог Рудольф (Москва, м. Ясенево, 56 лет)

очень советую почитать этот текст на РБК. Советую, как программист со стажем 36 лет, который в жизни делал проекты, которые успешно продавались заграницей везде (самый известный - компьютерная игра "Ил2-Штурмовик", десятки миллионов пользователей во всём мире). Самое плохое для инженера - это окукливание, закрытие границ. Это приводит к утрате драйва.
Я и своим студентам говорю: ребята, нельзя бояться конкуренции. Потому что американские и европейские инженеры такие же дураки, как и мы
https://trends.rbc.ru/trends/industry/6a1f47c59a794722ed627057

Вчера я рассказывал о русских романсах. Д.Лихачёв (который с моим прадедом-кулаком сидел на Соловках) как-то сказал в интервью, что Л.Утёсов - первый, кто начал петь с эстрады одесский блатняк. Который очень понравился сралину, у которого тоже была весьма богатая уголовная молодость. Сейчас это Розенбаум, Шуфутинский, и тд.

В 1946-м году Рознера приговорили к 10 лет лагерей, из-за несовместимости джаза с тогдашней линией партии. После смерти сралина освободили в 1954-м. После этого, джаз Рознера играл в московском саду Эрмитаж (где сейчас театр "Новая опера"), а мой отец, которому тогда было 16 лет, ходил туда танцевать и знакомиться с девушками

Её двоюродный брат, Николай Обухов, кстати, был известным французским композитором-авангардистом.

Вот именно такая эстрада - унаследованная от дореволюционного русского романса - для советской власти была абсолютно неприемлема. Совсем другие песни были нужны.

Который был центральным артистом русской эстрады (где элегические романсы и всё такое), за что Сталин сослал его в Магадан. А когда вождь сдох, Козин отказался возвращаться из ссылки. "Одни ссылают, другие говорят: вернись. Кто они такие?"

французского шансонье Сальваторе Адамо многие ошибочно считают азнавуровской, потому что, когда умер Азнавур, её часто цитировали в инете, настроение было такое.
"Падает снег —
Этим вечером ты не придешь.
Падает снег –
И сердце моё окутал траур"

Слова и музыка Тото Кутуньо

, где на импровизированных концертах пел вместе с Галичем и Окуджавой. И произвёл очень большое впечатление на молодую тогда Камбурову, ей было 25. Как она сама говорила, это во многом определило её дальнейшее творчество. А вот она, уже в возрасте, это вспоминает:

Для меня это главная четвёрка: Азнавур, Брель, Генсбур, Брассенс. Два романтика, и два хулигана Жак Брель:

Мы сваливать
не вправе
Вину свою на жизнь.
Кто едет -
тот и правит,
Поехал — так держись!
Я повода оставил.
Смотрю другим вослед.
Сам ехал бы
и правил,
Да мне дороги нет…

"Человеку внутри меня двадцать пять недель,
Двадцать пять недель я и хлеб ему, и постель.
И когда я сейчас рыдаю или кричу,
То чему я его учу?

Человеку внутри метро вот уже три дня,
Он не знает света, но знает запах огня.
Он лежит на полу, на пледике, а вокруг
Столько глаз и рук.

Человеку в убежище стало недавно пять,
Он уже научился в нужный момент молчать
И не ныть "мама, мультик" и "это не та еда",
Дети быстро учатся, да.

Мне плевать, сколько лет человеку внутри кремля,
Но тотчас же должна расступиться под ним земля,
И в том месте, где это, надеюсь, произойдёт,
Ни один росток не взойдёт.

Пусть слюна его станет мылом, а кровь дерьмом,
На надгробье его напишут "и поделом",
Ну, а дети — пусть дети снова сумеют ныть,
Это будет конец войны."

Еще Полоцк дымился от крови и смрада,
еще дым коромыслом стоял в Слободе,
еще царь домогался злодейств и разврата,
а изменник царев, как на Страшном суде,

уже смелую трость наострил на тирана:
Аз воздам! и пришпорил язвительный слог,
и на угольях, дабы озлить Иоанна,
как на адском огне, пламя мести зажег.

О, так вспыхнула речь, так обрушилось слово,
что за словом открылся горящий пролет,
где одни головешки чернеют багрово
да последняя голь на избитье встает.

Вот он, волчий простор! Несть людей да людишек,
но безлюдье гнетет, как в ногайских степях:
тот испанский сапог натянул аж не дышит,
этот русский надел ан и тот на гвоздях!

Все остро, нет спасенья от пагуб и пыток,
все острее тоска, и бесславье, и тьма,
а острее всего это малый избыток
оскорбленной души и больного ума.

Чем же, как не изменой, воздать за тиранство,
если тот, кто тебя на измену обрек,
государевым гневом казня государство,
сам отступник, добро возводящий в порок?

Но да будет тирану ответное мщенье
и да будет отступнику равный ответ:
чем же, как не презреньем, воздать за мученья,
за мучительства, коим названия нет?

Ибо кратно воздастся за помыслы наши
в царстве том. Я испил чашу слез и стыда.
А тебе, потонувшему в сквернах, из чаши
пить да пить, да не выпить ее никогда.

А тебе, говорю, потонувшему в сквернах,
слышишь звон по церквам, он сильней и сильней
за невинно замученных и убиенных
быть позором Руси до скончания дней!

Князь глядит, а в лице у него ни кровинки,
и такая зола, что уж легче бы лечь
головой на неравном его поединке,
чем, живым, на бесчестие душу обречь.

Только вздрогнул, взмахнула дурная ворона
опаленным крылом, и указывал взмах
уповать на чужбину, читать Цицерона,
чтить опальных друзей и развеяться в прах.

А когда отойти, то оттуда услышать,
а когда не услышать, то вспомнить на слух,
как надсадно кричит над литовскою крышей
деревянный резной ярославский петух.