В этом месяце целенаправленно постаралась прочитать две пьесы Джорджа Бернарда Шоу.
Слышала мнение, что для расширения кругозора и поддержания интеллектуального тонуса читать нужно не только то, что нравится. К примеру, читаешь прозу — иногда можно разбавить это чтение стихами.
…И как эссенция разливается волшебство —
Его законы не умещаются в голове… (с)
Малышка фея сидела на плече пожилого мужчины и беспечно болтала ножками. Её прозрачные, с прожилками, нежные крылышки иногда вздрагивали от лёгкого сквозняка.
Моя первая библиотека в родном провинциальном городке была не чета воронежским. Она была просторной, светлой, чистой, тихой. Для меня она была и останется лучшей.
Я пришла в неё самостоятельно в одиннадцать лет. И постепенно от детских полок перешла к зарубежной литературе, к которой тянуло.
Все, буквально все, едва заслышав, что мы отправляемся за сокровищами, изо всех сил стараются нам помочь. (с) Роберт Луис Стивенсон рассуждал: «Драма – это поэзия поведения, роман приключений – поэзия обстоятельств». Необычный афоризм… Свой первый роман, роман приключений «Остров Сокровищ», Стивенсон назвал «моей первой книгой».
Это ужасно обидно, когда ты кого-то любишь, а он не обращает на тебя внимания… (с) Книга «Лягушонок Ливерпуль» была в моём детстве одной из самых значимых. С особой старательностью в своё время я разукрасила цветными карандашами её обложку, тем самым выразив свои чувства к её содержанию.
Бисэй стоял внизу под мостом и ждал её… (с) Очень хорошо с детства помню рассказ Леонида Пантелеева «Честное слово». В этом рассказе семилетний мальчик остался верен своему обещанию и не покинул пост, который поручили ему охранять в игре «в войну» ребята постарше.
Иногда, приятно вспомнить старую книгу, которую тебе читали в детстве. «Иссумбоси» – это старинная японская сказка о смелом мальчике, рост которого был невелик (иссун – японская мера длинны, около трёх сантиметров, боси – сын, в разговорном языке буква «н» в первой половине имени заменилась на «м»)
Вся страна знала, что если Берггольц в эфире, значит Ленинград держится... Что может враг? Разрушить и убить. И только-то? А я могу любить, а мне не счесть души моей богатства, а я затем хочу и буду жить, чтоб всю ее, как дань людскому братству, на жертвенник всемирный положить… Ольгу любили.
Цветаева о Пастернаке — «... По его последним письмам вижу, что он очень одинок в своём труде...» Откликается. Кругом люди. Есть общение. Но говорить о том, что волнует практически не с кем... И оглядываясь назад, прихожу к выводу, что много времени ушло впустую.
Время стошнило новым днем – новое бремя на теле моем! По кругу, по кругу мы скорбно бредем... Стены нависли, как серый утес, мерцают колючки дождинками слез да яма двора… Мы в затылок друг другу шагаем, шагаем, по кругу, по кругу... Себя ощущаешь старым конем, что мельничный жернов вращает с натугой и ходит устало по кругу, по кругу.
Моя новая зимняя куртка явно имела какой-то секрет, но какой, я поняла лишь когда глубже засунула руки карманы. В почти бездонные карманы. На божий свет я вытащила новеллы-байки. Двадцать четыре из одного кармана, двадцать четыре из другого. На подобную шутку был способен только один мой новый знакомец – уважаемый Карел, великий Карел, скромный Карел, добрый Карел Чапек.
* * * Вновь похмелье, сочельники, ёлки, Суррогат новогоднего чуда. Ветер воет простуженным волком — Водки хлопнул бы, что ли, зануда... Типографии тискают сказку На офсетном мелованном глянце, Санта Клаусы прячут под маски Престарелые лица паяцев. Небывалое — оптом, со скидкой, Распродажа мечты по кусочкам.
Ближе к вечеру, когда плавно наступающая ночь приглушает яркие краски усталого дня, в моём доме заиграла мелодия телефонного звонка. «Мсье Ибрагим», – определил умный аппарат. Но такого человека в моих контактах никогда не было! Шальная догадка, как искра, мелькнула в голове и заставила принять вызов.
Нынче пора иная: тепло в хате и сытно. Но рядом — беда неминучая. «Гибнут, гибнут молодые казаки…» — старая песня. В ней страшная правда. Тимоша, Родя, Василек… Они в глазах стоят: молодые, красивые… Чтобы от горьких дум уйти, забыться, Няня включила телевизор.
– А зачем мне писать Богу? – спросил я. – Тебе будет не так одиноко. – Не так одиноко с кем-то, кого не существует? – Сделай, чтобы он существовал. Она склонилась над моим изголовьем: – Стоит тебе поверить в него, и он с каждым разом будет становиться чуть более реальным.
И вот однажды наши родители ушли в театр, и мы с Лелей остались в комнате. И мы с ней стали играть на маленьком настольном бильярде. И во время игры Леля, охнув, сказала: — Минька, я сейчас нечаянно проглотила бильярдный шарик. Я держала его во рту, и он у меня через горло провалился вовнутрь.
Сутулится на стуле беспалое пальто. Потемки обманули, почудилось не то. Сквозняк прошел недавно, и душу унесло в раскрывшееся плавно стеклянное число. Сквозь отсветы пропущен сосудов цифровых, раздут или расплющен в алембиках кривых, мой дух преображался: на тысячу колец, вращаясь, размножался и замер наконец в хрустальнейшем застое.
Настоящая литература может быть только там, где её делают не исполнительные и благодушные чиновники, а безумцы, отшельники, еретики, мечтатели, бунтари, скептики...(с) Оставлю в блоге небольшой рассказ (сказку) писателя Евгения Замятина, автора знаменитого романа из жанра антиутопия «Мы», а так же повестей «Уездное», «На куличках», «Наводнение».
... В одном из магазинов он решил с продавщицей посоветоваться. Обычно он продавщиц побаивался, а тут решился. – Мне бы чего для матери, – попросил он. – Для осени обувку. – Калоши вон в том отделе. – Я же не калоши спрашиваю, – обиделся Алексей. – Что вы все с этими калошами?
Представьте себе театр. Сцену. Группу актёров на ней. У каждого актёра в руках лист бумаги, где напечатана роль. На сцену поднимается суровый цензор. По приказу надзирателя от власти актёры ножницами удаляют «острые углы» своих будущих ролей, образуя тем самым новые острые темы.
